Форштадт упирался одной стороной в генуэзский ров, другой в обширную площадь, на которой в 90-х годах было выстроено новое здание гимназии, а двумя другими сторонами, как я уже упоминал, в Митридатову возвышенность и в отроги Тепе-Оба.

Генуэзский ров начинался у башни св. Константина и тянулся по направлению к Митридатову холму, к останкам башни св. Фомы. До постройки теперешних городских пассажей ров в этом месте представлял собой широкую и углубленную лощину, на дне которой в праздничные, базарные дни располагались многочисленные торговцы вином, шашлычники, чебуречники, продавцы сальников, бараньих головок и т.д.

Эту лощину иногда именовали пьяным местом. У бочонков различной величины и размеров толпились любители судакских и феодосийских вин. Дары Бахуса насасывались продавцом в литровые бутылки. Бутылка хорошего натурального вина стоила 15-20 копеек. Вино заедалось шашлыками ценою в 2 копейки палочка или сальником в 5 копеек с бубликом.

На гребне лощины располагались лотки и будки продавцов мяса, торговцев молочными продуктами и колбасными изделиями. К северу ров суживался, проходил мимо казарм и пересекался местами генуэзской стеной. Начиная от пассажа, ров сохранил свой прежний вид. Пьяное место давно засыпано землей, на нем разбит сквер и ничто больше не напоминает то разнузданное веселье, драки, поножовщину, которые царили в грозном некогда рву итальянской цитадели.

В моей памяти сохранилось самое неприятное воспоминание и об исторических местах, и о самой канаве. Патриархальные феодосийцы считали своим долгом сбрасывать в ров всякую падаль. От вони разлагавшихся трупов разных животных смердило на большое расстояние. Под мосты подбрасывались слепые щенки, котята. Сердобольные жители считали неудобным убивать приплоды своих собак и кошек. Они их приносили к мостам и предоставляли собственной участи. Особенно отличался надоеданием жалобных визгов издыхающих от голода животных мост против армянской церкви Гавриила и Михаила.

На возвышенности между мостом, пересекавшим ров со стороны Армянской улицы, и мостом Суворинской улицы были расположены палатки торговцев рыбой. Все отбросы, гниющая рыба, вонючий рассол — все сливалось в ров, застаивалось там, разлагалось в сорокаградусную жару.

Базар, замыкавший собой Форштадт, занимал обширную площадь. На нем не было никаких строений, за исключением деревянного павильона с весами и вышеупомянутых палаток с продажей рыбы. В базарные дни сюда стекались все домашние хозяйки. Молочный ряд шел от фонтана к площади; за ним располагались торговцы рыбой, за их палатками, у моста, у Суворинской улицы гудела оживленными голосами толкучка, ближе к центру площади стояли возы с овощами, продавцы фруктов, вина, галантереи.

За базаром — кварталы Форштадта.

Посетив Феодосию в 1931 году, я прошелся по когда-то мне хорошо знакомым улицам. Почти ничего не изменилось с 90-х годов прошлого столетия. Те же мечети, те же мазанки, та же канава с мостиком и наиболее приличными домишками, построенными, как говорили тогда, на заячьи деньги обер-кондуктором Анзелем и другими казнокрадами.

Только на гору влезло много домов после 1902 года. Пришлое население вступило в борьбу с мертвым населением татарских кладбищ. И скоро мусульманские мазара должны были уступить право живому человеку.

Уменьшилось количество собак. Бродячие собаки являлись настоящим бичом слободки. Летом они бесились, кусали прохожих, ночью выли на разные голоса, пугали лаем запоздавших.

Из чиновничьей Феодосии здесь жили учитель городского училища Бакун, имевший над базаром собственный дом, и семья Бианки. Один представитель этой семьи считался меньшевиком, был в ссылке, был одно время городским головой в Феодосии. Я помню его студентом с длинной шевелюрой, ниспадавшей на плечи.

Если на Форштадте ютились татары и цыгане, то Карантинную слободку облюбовали рыбаки, портовые рабочие и мелкое чиновничество. В настоящее время слободка несколько вытянулась в сторону гор. Много домов разрушилось во время голода.

Коментарии закрыты.