Мой отец, Виктор Иванович Ермолинский, служил в акцизном ведомстве (акцизм – вид так называемых косвенных налогов, оплачиваемых торговцами на некоторые товары, например: соль, спички, свечи, вино, табачные изделия, игральные карты и др.). Он большую часть дня проводил в канцелярии.

    Мама, ведя домашнее хозяйство, занималась моим воспитанием. Она окончила харьковский институт благородных девиц и была всесторонне образованной женщиной. Помимо образовательных предметов в институте преподавали иностранные языки, музыку, рукоделие, танцы, ведение домашнего хозяйства. Мама свободно владела французским и немецким языками, хорошо играла на рояле и весьма умело и практичного руководила домашними делами, прививая мне трудовые навыки.

    Позднее, когда я стал взрослым, я понял, какую сложную задачу поставила перед собой моя бедная мама, стремясь привить мне качества, присущие благовоспитанному человеку, не прибегая к жестоким или грубым мерам, как, например, побои или ограничения в любимых лакомствах. Ее основным методом воспитания было влияние на мою сознательность внушением или увещеванием. Она, при этом, совершала две ошибки. Первая – ее заблуждение считать, назидания способны приобрести хоть малейшие плоды, вторая – ее уверенность, что во мне таится хоть крупица сознательности. Она напрасно теряла время, делая вид, что я сосредоточенно вникаю в ее наставления, а я вынашивал планы очередных проказ, на которые был изобретателен не меньше, чем на словесные каламбуры. Когда мама убеждалась, что ее внушения не достигли цели, решалась меня наказывать.

— Стань в угол! Строго повелевала она.

Такая формулировка далеко не точно определяла действительность. Местом моего наказания было установлено место в углу, за дверью, в папином кабинете, там находился ящик из-под чая с мягкими подстилками для глажения белья, на котором я удобно располагался, отбывая срок наказания. Правильнее было сказать: “Сядь в угол!”. Но такая формулировка смягчала бы строгость приговора. Однако, невзирая на комфорт, предусмотренный для меня, я через две-три минуты взвывал голосом кающегося грешника, заверяя, что больше не буду шалить. Материнское сердце не в силах было переносить мои “страдания” и я получал прощение, готовый тут же приступить к очередным проделкам.

    С отцом я соприкасался реже. Когда он был свободен, главным образом в праздничные дни, я старался быть около него и он внимательно относился к моим проявлениям. Я его любил, но в то же время, побаивался его авторитета в доме, хотя по отношению ко мне он строгости не проявлял. Пожалуй, самая большая угроза для меня была, когда мне говорили, что про мои проделки будет передано отцу. Его укоры для меня были чувствительней любого наказания. При нем я был неузнаваем.

    Отцу предназначалась военная карьера, модная в то время, но военная служба пришлась ему не по вкусу и не долго прослужив в артиллерии Новогеоргиевской крепости, он вышел в отставку и женился на моей маме, Елизавете Григорьевне Деевой, бывшей моложе его лет на двенадцать.

Оставте свой отзыв